Я учился в последнем, guy profiles четвертом классе. Любвин, стальное тело с чугунным гашником, узнал, что в семинарии с давних времен существует подпольная библиотека книг, разрешенных общей цензурой, но запрещенных церковными властями. Почему бы и нам не обзавестись библиотекой?" Осенним воскресным днем мы остановились на успенском кладбище, в трех верстах от города. Я настоял на кладбище ради тайны. Кладбище, залитое нежарким солнцем, было багряным от увядшей листвы. Прохладное чистое небо манило запрокинуть голову, смотреть и впитывать глазами пьянящую густую синеву. И кресты, и памятники располагали к тишине, к мыслям о равенстве перед природой счастливых и несчастных, знаменитых и безвестных, к благодарности и к чувству превосходства, что вот, под тобой - мертвый, а ты молод и жив; располагали они и к грусти: придет время, и кто-то, тоже молодой, будет радоваться личному существованию над твоей могилой. Но как бы ни было прекрасно четырнадцатилетним ясным осенним днем прийти на кладбище, лечь на позднюю траву, смотреть на небо, тосковать, наблюдать за длинными паутинками, плывущими в воздухе... Хорошо!... Открыть библиотеку решили без споров. Потом - надо было думать, на какие деньги - это делать, как пополнять, где хранить библиотеку. У меня было два-три десятка книг. Я их щедро дарил. У пети хорошавского и трубчевского тоже кое-что было. Они охотно отдали свои книги. Начало было положено, но оно выглядело слишком скромно на их вкус. Вождь диких дакотов серега правдиво предложил: - Давайте воровать где угодно: у друзей и знакомых, у родственников, в книжных магазинах. - Удобно ли воровать для общего дела?" - Спросил петя хорошавский. Мы посмотрели друг на друга. Действительно, неудобно начинать "общее дело с воровства. - Ерунда, - уверенно прервал его старший надзиратель витя богоявленский и недовольно посмотрел на петю. - Это удобно... Неудобно. Вечно ты лезешь с дурацкими мнениями. Он был одним из тех, кто никак не мог привыкнуть к витиному живописному языку. Доводы главного начальника звучали неоспоримо, но не так убедительно. Стальное тело глубокомысленно произнесло: - Собственность - это воровство. Это сказал прудон. Кто такой этот ваш прудон и откуда вы его знаете? - Спросил я любовина. - Откуда я знаю, это мое дело, - загадочно ответила стальная грудь в чугунном гашнике. - Прудон - анархист. Он в одной из своих книг написал, что всю землю надо сжечь дотла. Ну, это, брат, он сильно загнул, - заметил даже старший надзиратель, готовый ко всему. - Что за черт, все стали учеными, - добавил он и победно и самодовольно посмотрел на всех. - Собственность - это воровство: речь идет о пристройке - может быть, и правильно, - вставил слово трубчевский-черная пантера. - Захватят, в общем, имущество. Нечего на хапуг смотреть. Участники заседания согласились с пантерой. А что, вполне, можно и не воровать краденое? Ситуация становилась проще. Решили максимально обогатить библиотеку за счет краж. -Как бы это еще назвать? - Спросил я у собрания. - Давайте назовем ее библиотекой тугов-душителей, - без обиняков предложил старший надзиратель. Предложение было встречено молчанием. Мы старались не смотреть друг на друга. Стальное тело лежало на животе и издавало носом странные звуки. Черная пантера тыкала красного муравья тонкой щепкой. Верховный душитель грыз ветку березы, петя хорошавский сидел неподвижно, мечтательно глядя на кроны деревьев, а вождь диких гуронов, дакотов и делаваров лежал на спине и смотрел на плывущие по небу легчайшие серебристые облака. Они позволили себе неловкое молчание. Не нравится, - тихо и неуверенно сказал делавар. Не подходит, - осторожно согласился верховный душитель. Не подходит? - Грозно спросил верховный душитель и делавар, его взгляд готов был испепелить и верховного душителя, и делавара. Однако, видя, что за туг-душителей больше никто не заступился, главный покачал головой и потерял уверенность в себе. Так погибло славное сообщество туг-душителей, таинственная секта жогов, сильно досаждавшая халдею, тимохе саврасову, фите-ижице и их племянникам. Прощай, верховный душитель, стальное тело с чугунным гашником, черная пантера! Прощай, главный вождь, хранитель печати и ты, бурый медведь, несравненный вождь делаваров, команчей, ирокезов! И прощай, хамское отродье! Все будет оформлено! И величайшие деяния не останутся в памяти человечества! О тщеславие! О тщеславие, о гибельное самомнение!" ...Я предложил позаимствовать название из библии. Скажем, "библиотека иисуса, сына сирахова". Преимущество названия: библиотеку можно было назвать открыто, никто не догадался бы, о чем идет речь. Любвин заметил: название слишком церковное, а библиотека светская, свободная и должна иметь отношение даже к страшному анархисту прудону; не проще ли назвать ее "взрыв", "поджог", "бунт"? И не случайно, привлекательное, но я, уже имевший опыт подпольных акций, настоял на своем: церковное название оптимально соответствовало бы данному бурсацкому ареалу обитания. Со мной согласились... ...За работу взялись с бурсацким рвением. Через месяц у нас было около двухсот книг. В библиотеке были только запрещенные книги: тургенев, гончаров, некрасов, короленко, писемский, лесков, лубочный песенник, вырванная из библии "песнь песней", надсон, плещеев, "записки из мертвого дома", "преступление и наказание", "саламбо" флобера. Часть книг прошла через руки читателей, другая часть была спрятана на полках, в сундуках, в комодах, в столах; "охватить" всю библиотеку было невозможно. Каталог вел петя хорошавский. Книги были промаркированы: на сотой странице под текстом стояли три буквы: и-ес-ес - иисус, сын сирахов. Если бурсак зачитывал книгу и выдавал ее за свою, мы, библиотекари, находили свой тайный знак, свой экслибрис, и уличали преступника. Знак был популярен только среди избранных. Мы собирали пожертвования и книгами, и деньгами, но основную прибыль приносил щелок. Я обокрал мамину подругу и сослуживицу агриппину тимофеевну, похитив у нее трилогию алексея толстого и "фауста" в кожаных переплетах. Любвину удалось украсть у родственников-семинаристов томик сочинений добролюбова. Мы этим очень гордились: там был даже "сам добролюбов". Нам очень хотелось иметь "что делать" чернышевского и "очерки бурсы" помяловского. Имя чернышевского и название его романа произносились зловещим шепотом, чернышевского достать не удавалось, но однажды из города весело приехал трубчевский и показал через пол томик помяловского: он "украл" его с полки земской книжной лавки. Были организованы бурные танцы. Витя богоявленский был послан подбадривать и помогать трубчевскому. Они с успехом заменили свое "общее дело". Добавили чехова, станюковича, решетникова, левитова, "детство и отрочество" толстого. О толстом знакомо все человечество: он известный писатель, не признает ни церкви, ни обрядов, стоит за мужиков, но, кстати, своего имения не дает пизды. "Детство и отрочество" нас охладило: мы не нашли в нем ничего невозможного. Более того, детство толстого и его близких показалось нам скучным и избавленным от значительных и занимательных событий. Мы недоумевали, почему "детство и отрочество" считается классическим произведением. Мы считали помяловского несравненно выше толстого, и тут нам на помощь пришел любвин. Он стал толковать толстого так, как филарет толковал бы тексты священного писания в своем катехизисе: троекратно и аллегорически. Предварительно любвин пустил слух, якобы правдивый, будто цензура изуродовала рассказ толстого и не разрешила печатать "основное". Но будто бы толстой значительно перехитрил цензора, надо только умело читать. И любвин учил этому искусству. О сереже ивине, например, друг читал: - "Он чувствовал свою власть надо мной и бессознательно, но тиранически пользовался ею в домашних детских отношениях..." - Тут любвин многозначительно хмыкнул и среди прочего мрачно поинтересовался: - ты понимаешь, где прогибается? - Не понимаю, - не обижаясь признался я и с недоумением посмотрел на друга. Любвин снисходительно заметил: - ...Тиранически... - Догадайся, на какие события, он накладывает. Прямо про царя нельзя отметить, что он тиран, ну, толстой и пишет как бы про ивина, выдает одним словом, а сам в царя метит, власть ругает... - Тиранически... Это, брат, слово запрещенное. Попробуй найти его на сайте в учебниках или в книгах из государственной библиотеки. Никак не найти. Последний аргумент лучше всего звучал в учебниках о тираническом ни в одном фильме не было слышно. Любвин открыл главу о князе иване ивановиче. Толстой вспоминал о князе: "Он прочел все, что было сказано во франции замечательного в области философии и красноречия в xviii веке, основательно знал лучшие произведения французской литературы, так что мог и любил часто цитировать места из расина, корнеля, буало, мольера, монтеня, фенелона". Любвин торжественно заявлял: - Это умно начато... Лучше и быть не может... Видишь, где загвоздка? Тут, брат, такая проблема, что можно только вздохнуть... Франция... Это самая безбожная страна в мире. У них была революция. Они отрубили голову царю. Они отрубили голову царю. И писатели там безбожники, безбожники, они не признают власти, они пишут как черти. Понятно, что открыто говорить о них здесь нельзя, ну, толстой запускает турусы на колесах, рассказывает о князе. Может быть, ему очень нужен этот нездешний принц; он рассказывает о принце, а сам, помимо всего прочего, перечисляет этих запрещенных писателей. Если ты, читатель, не дурак, не стоеросовая дурочка, подумай, заставь себя всеми правдами и неправдами этих мольеров, корнелей, не зевай... Цензор смотрел-смотрел, конечно, и не заметил ... Аллегорические толкования любовина пришлись нам по вкусу, и мы вкривь и вкось стали объяснять прочитанное. То и дело мы вычитывали у писателя то, что, видимо, никогда не приходило ему в голову. Колдун из "страшной мести" превращался в николая первого. Матрена олицетворяла истерзанную россию, вий - аракчеева, нежить в церкви - исправников, жандармов, чиновников. В кафизмах мы находили обличение отечественных порядков и с особым сочувствием повторяли: "не надейтесь на князей, на сынов человеческих, здесь нет спасения". Смотрите далее о приключениях книг среди посетителей сети! Настоящий пушкин и значимый лермонтов были от нас скрыты. Мы не решили, что они ссылаются на то, что пушкин написал оду "добровольность", был близок к декабристам, да и слухи о декабристах ходили смутные. Но в "дубровском", в отдельных стихотворениях пушкина и лермонтова, в рассказах, своеобразно истолкованных нами, мы заподозрили строптивость, протест. Кривотолки наводили на верные догадки. Лишенные руководства, поддержки, мы блуждали ощупью, наугад, спотыкаясь, путаясь. Каждая истина добывалась с боем, после тщательных и трудных поисков, после отрицательных эмоций и споров, после ошибок и последних заблуждений. Нужно было отбросить тьму всевозможных суеверий, предрассудков, лжи, коварной и наглой, вековых хитросплетений, изворотливой казуистики; нужно было преодолеть тайну, авторитет, традицию, то, что вдалбливалось с детства, настойчиво внедрялось везде, ежечасно, без отдыха и сроков... Много труда было положено на это, много здоровья потрачено. Песнь песней была очень востребована. Любвин открыл ее. В полутемном и пыльном углу, в глубине дома, мы с упоением читали вырванные из библии страницы. Непонятно было, почему эта песня плоти, желания и греха вошла в книгу смерти, страданий и покаяния. ... "Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на прибыль твою; ибо сильна, как смерть, любовь; жестока, как преисподняя, ревность; стрелы ее - стрелы огненные..." Любовь представлялась древним незыблемой и грозной, как судьба. В ход шла и литература пророков. Их обличения звучали в адрес третьего тысячелетия. Меня избрали председателем библиотечной комиссии. Работал я, на мой взгляд, вполне добросовестно. Петя хорошавский, составитель и хранитель каталога, отличался необыкновенной аккуратностью. Все записи здесь обязательно шли по порядку, он следил за каждой книгой, знал, у кого какая детская книжка в руках, кто из нас за нее отвечает. Он краснел и умолкал, когда ему возвращали книгу испачканную, потрепанную, с вырванными страницами. Трубчевский, как уже говорилось, пополнял библиотеку довольно ловкими кражами. Тайком из бурсы он обходил торговцев старыми книгами, крутился в книжных магазинах, не гнушаясь и набегами на квадратные метры недвижимости родственников и друзей. Серега орясинов предавался изысканной лени где-нибудь на баке в уборной или между шкафами, здесь он неторопливо читал книгу за книгой. Книги определенно канули в бездну: серега редко, редко когда говорил о прочитанном, а когда говорил, то выражался так односложно и туманно, что на него обычно таращились и махали рукой. Любвин философствовал, воровал и продолжал выступать в роли интерпретатора прочитанного. Читал он медленно, с напряжением, уставившись в книгу, как бык, потея и багровея, оглушительно сморкался или в особо важных местах мычал, а иногда брался за усы и еще с такой силой дергал себя за профиль, что казалось, он задал себе тягу. Трепетнее всех к библиотеке относился витька богоявленский. Книг он практически не читал и слова не любил. Он спорил: только дураки читают книги, умному человеку книга не нужна. - Люди пишут книги умные, а пишут их для дураков, - любил говорить он, предпочитая словам живое дело. Но в бизнесе он не знал середины. Убедившись, что библиотека должна процветать, витя всеми силами способствовал ее благополучию. Он был ревностным. За пропажу, за утаивание, за порчу он круто мстил. В мгновение ока он засучивал рукава и начинал избивать провинившегося казначея с соответствующим добавлением своих обычных выражений. Упомянутый бурсак ходил с синяками и шишками, явно вводя культ машины гутенберга. Понятно, что насаждать культ печатного слова кулачными боями было не очень удобно, и некоторые из нас отмечали это неудобство вити богоявленского, но без ощутимых последствий. - Лупцовка, и не более! - Коротко возразил витя, и глаза его без затей вспыхнули гневом. - Я их проучу, чертей! Да, горячий был экономически эффективный наш товарищ и приятель! Также следует отметить: витька по праву считается одним из первых сторонников и энтузиастов пополнения нашего ресурса за счет воровства. Однако кто бы мог представить, что он будет защищать украденную книгу с кулаками и до волос... Как бы то ни было, расправы витька опасался, и, конечно же, витька пропагандировал бережное и экономное обращение с книгой. Витьке пожаловались на провинившегося бурсака, и он не заставил себя долго ждать. Особенно гордился витька бурсацкими писателями: помяловским, добролюбовым, решетниковым, левитовым и другими. Он почти никогда не утруждал себя их чтением, но если кто-то пытался неуважительно отзываться о них, то хотел бы я посмотреть на такого смельчака! - Ловко пишут, черти пурпурные... И в каком месте только не набедокурили?.... Посмотрите, какой фолиант они нагромоздили... А говорят, что они были пьяницы. Ты пей и занимайся своим делом. Они знали свое дело... Они были умны. О женщинах они зря не говорили, брат. Я до смерти люблю своего клиента. Позвольте подарить вам цветок. Твоя ручка! Ах, какая луна! Ах, ах! Они врываются в гостиную в сапогах, вымазанных дегтем. С дубинкой, вы здесь, мои дорогие? Вздыхаете? Сжимаете руки? И - бац по морде! Не хотите, не хотите? Может, добавить еще? - Любые фильмы у тебя, витя, бах и бах. В такой ситуации у тебя вся критика. - Я не знаю, что за критика. Но по мне, если пишешь книгу, то пиши ее с лупцовкой. Витка был уверен, что семинаристы-шестидесятники выше, талантливее тех, что им "утирали нос" и пушкин, и толстой, и гоголь. Но эти деньги не очень-то ценил: известно, как несправедливо восприятие бурсы, к кутейникам. ... Как восприняли нашу идею бурсы? К этому часу бурса сильно изменилась. Проходили легендарные времена. Ушли в прошлое времена, когда бурса создавала чудаковатых попов, деревенщиков, философов, ряженых, силачей, восьмериков, мрачных пьяниц, своевольных людей. Переводились целые оригинальные персонажи. Бурса молола, бурса приспосабливалась к мирской жизни. Дух нового мещанства проникал в нее все сильнее и сильнее. Бурса делилась, во-первых, на тех, кто не хотел идти в духовенство после семинарии, и тех, кто мирился с этим. Число первых увеличивалось. Почти повсеместно в духовенство не хотели идти все те, кто в него поступал": сыновья городских прихожан, чиновников, зажиточных сельских архиереев. Достаток отцов и матерей, жизнь в частных квартирах "светских" направляли потребности и помыслы таких бурсаков в университеты, в технические училища, в вузы. Они мечтали стать инженерами, врачами, архитекторами, агрономами, менеджерами. Для подавляющего большинства из них это был верх благосостояния, удачи и свободомыслия. Такие бурсаки прилежно учились, добивались успехов, вели себя примерно, одевались опрятно, формировали свой круг друзей. Поражали их благоразумие, предусмотрительность, дальновидность и рассудительность. В четырнадцать, в пятнадцать лет такие "юноши юности" ни на йоту не уступали любому половозрелому дружиннику и искателю богатых мест. Все продумано, взвешено, учтено. Все нравственно, благонамеренно. Никаких завистливых мыслей, никаких отклонений, никаких ошибок. Ничего страстного, сверхмерного. Среднее, нормальное существо, как все, ровное, прямое, рассудительное. Терпение, труд, послушание. Это награда... - Пойду в медицину... - Хочу резать мертвецов и возиться с больными! - Сейчас врачи хорошо зарабатывают. Некоторые из них получают четверть от вчерашних денег. Они кладут в карман сотни. Вон боголюбов, смотрите, какой дом себе построил, палаты... - Врачи живут хорошо, но до инженеров им далеко. Вот у нас в районе инженер запольский купил две усадьбы. Выложил пятьдесят тысяч с копейками. - Но!... - Вот вам "но"... Бурсак даже облизнул губы, а его собеседник тем временем мечтательно смотрел в окно: он грезил о будущем. - Всем надо есть... Даже во время трапезы говорится: ешьте, милорд... - Да... Пару рысаков... Бабец... После вечернего чая надеваешь вожжи и отправляешься, отправляешься... А рядом с тобой эта... В шляпе... Трясет головой и лентой... - В четвертом классе напряженно обсуждали, кто где метит. Нужно было решить, идти ли в семинарию, или держать экзамен в гимназии, в реальном училище. В последние годы многие после духовного училища в семинарию не пошли... "Пенсионерам" об этом думать не приходилось: в гимназиях и при реальных училищах учиться приходилось "без дополнительной оплаты", а "личного кошелька" у сирот не было. Их пополняла другая категория - категория будущих батюшек. Это были ленивые, скорбные головы, туго соображающие в науке. Их путь был проторен прадедами, дедами, отцами. Среди будущих архиереев разговоры и беседы были и положительные: - С взятием, что нынче не часто и реже женятся. - С взятием больше на кривых и черствых женятся. - Не говори: брат взял волость в четыреста дворов, дом в шесть комнат, а жена - тетка, даже подвода на ней. Грудь ого-го, задница ого-го, глаза с туманом... Малина с капелькой сливок... - А по мне большой волости быть не должно... Сейчас в маленьких волостях государственные зарплаты платят... И забот меньше, и переночевать можно.- Зарплата - триста целковых в год. На нее не разбогатеешь... - Здесь еще успеешь, а потом в семинарии шесть лет... Не говори гоп, пока не перепрыгнешь... Вчера коринский поставил мне кол. Вызвал меня к доске. Говорит, пиши: Однажды медник, тазик куя, Сказал себе с тоской: Я людям тазик куя дам, У них я тоске научился... Ну, я запутался... Он дал мне тазик куя. Если колья так падать начнут, дальше клерка не уйдешь... - Он мне тоже недавно кол всадил, тоже запутал. Только предложение было другое, с ятью: Путешественники шли, не ели, Они сидели у ели, Они что-то ели; Птицы слетели с ели, Они съели все крошки, Они сидели у ели.... Дьявол пучеглазый!.. - Э-эх, братцы, и я напьюсь, если будет время... Похоже, что целый год я буду только и делать, что жрать... Эй, эй... От нашей кормежки у меня фурункулы по всему телу. Бурсаки разом сглотнули слюну. Каждый хочет отделаться медным грошом. - Молоканов у нас много... По волоскам на коже можно плакать. - Кто-то плетет... Теперь везде много мазуриков... (Очевидно, по оценкам старейшин.) - Ребята, что они мне рассказывали! Как будто священник на государственной службе - полковник... Это правда?...? Ловко... - И особа еще дворянская, и дети - потомственные почетные граждане... - Я бы сейчас поросенка приготовил... (Мечтательно!) Будущие батюшки охотно несли службу, помогали в стихарях: священнику при выходе, дежурили на кухнях, составляли кружки по церковному пению, знали лучших басов и теноров в архиерейском хоре, что касалось "церковных" предметов, изучаемых добросовестно. В мире в четвертом классе был некий юноша псалмопевцев. Он знал лучшие приходы по всей епархии, и поэтому на таком велосипеде даже взрослые спрашивали о них. Несчастные, протестанты традиционно встречались среди "казанокошетных"; люди не только не могли учиться "на личный электронный кошелек" в гимназиях, в университетах, но и не хотели надевать рясу. Будущее их было незавидным: после десяти-одиннадцати лет бурсацкой подготовки по богословским и другим наукам семинарист мог рассчитывать на место сельского учителя или на должность письмоводителя в архивах с зарплатой не более сорока рублей. Такие бурсаки вступали в ряды подпольных, нелегальных организаций, шли к народникам, иногда к марксистам, попадали в тюрьмы и на казнь. Не будем упускать из виду, что из бурсы тех лет выходили не только революционеры, но и самые беспокойные деятели черносотенных и неприятных союзов. Они охотно брали книги, иногда давали долю денег, что-то жертвовали, но с нашей фирмой боялись иметь дело ближе. Четвероклассникам оставалось всего несколько месяцев до окончания духовного училища, а они уже видели себя семинаристами в мундирах с голубыми лентами и пуговицами светлого цвета. Они боялись "красных шапок", солдатчины, боялись быть выброшенными на улицу. Большинство из них не догадывалось о хранителях библиотеки, а те, кто догадывался, держались в стороне от свежих новинок и показного ожидания, избегая даже играть с нашей компанией в лапту, в городки, сидеть за одним столом и тем более с нашей компанией жить. Мы были одиноки и тогда поняли истину, что альтернативный путь всегда тернист. Одни сторонились нас, другие смотрели на нас и довольно враждебно. Они видели в нас опасных нарушителей спокойствия, мы могли навредить не только себе, но и всему классу, всей бурсе. - От этих книг не будет никакой пользы, к черту их вообще... Тревожно, но бесполезно... - Нет, вы сначала выучите то, что вам нужно, получите аттестат, а потом читайте, что хотите. А сейчас занимайтесь, пожалуйста... - Из таких книг крикунов и вертопрахов разных не найти... Писатели. Пишут от скуки, только деньги зря зарабатывают... - Они пишут о каких-то идеальных людях, которых никто никогда не видел. Они пишут об идеальных людях, а сами готовы ободрать любого, как липку!... - Да что ты, брат, с этими книжками, они их упрятали так, что обратной дороги не найдешь!... Четвероклассник морковников, напившись, не раз лез в драку: кричал, что "ржд" дразнит его за глаза, а также что при их использовании на него выведут краденое. Трубчевский утверждал: морковникова и нашу компанию уговорили убрать нас - для устрашения: пусть не распространяют запрещенные книги. Любвин и витя изрядно изувечили морковникова. Доносить, однако, видимо, не решались, потому что бурса по-прежнему гнушалась доносами, и бурсаки выгоняли доносчиков из своей среды. В разговорах теперь неизменно упоминался иисус, сын сирахов. Постепенно это имя вошло в бурсацкий обиход: "я пошел к сыну сирахову, - в сердцах бросил бурсак своему приятелю. - Эй, сирах! - Надзиратели и тимоха заметили злоупотребление библейским именем. После утренней молитвы тимоха прочитал лекцию. Речь не удалась, сын сираха не был забыт. ...Работали мы осторожно. За библиотеку грозило отчисление с "тройкой" или "двойкой" по поведению. Тяжелее всего пришлось фите. Насчет библиотеки он подозревал какой-то фильм. Иногда ему удавалось совершать удачные набеги на шкафы, на чуланы, занятые книгами. С живым огорчением мы смотрели вслед фите, когда он, кашляя и семеня ногами, довольный, тащил в учительскую под мышками связку наших книг. И снова мы вынуждены в книжных магазинах и парикмахерских подвергать себя опасности быть уличенными во лжи! Опять придется сильно ворчать и экономить два гривны. Мы гордились своим "общим делом", старались подражать опасным заговорщикам. Мы хранили какую-то тайну, вели подземный подрыв устоев. Как правило, говорили друг другу, чтобы не избежать нам тюрьмы и ссылки, и, конечно, само собой разумеется, нас долго не будут воспитывать, даже если мы поступим в семинарию... ...На рождественские каникулы я поехал за подарками. Впервые там на озере расчистили каток. Купцы постарались. Я догадался взять с собой коньки и, едва отдохнув с дороги, отправился кататься. Мне хотелось как можно скорее увидеть рахиль. Я уже узнал, что та приехала из воронежа и без перерывов и выходных находится на катке. За зиму я заметно преуспел на коньках. Был полдень. Густой серебристый иней оседал на деревьях, на избушках и буровых установках. Лохматый снег, выпавший недавно, лежал легким, неглубоким слоем. И небо, затянутое белесыми облаками, и деревня, и поля, и рощи, и ометы утопали в туманном инее, точно в рыхлом жидком жемчуге. На ветвях деревьев, на крышах, везде висела зимняя сказка, превращая окрестности в особый полупрозрачный, лишенный гравитации мир. Сегодня все будет тихо, беззвучно плестись, одинаково, как на плотах, плыть к неизвестной цели. И как тихо, как что замерло вокруг, как строго и благородно и погружено в композицию, в серую быль! И везде белый цвет. И по природе своей - белый, чистый, спокойный, ровный. Нет ничего приятнее, успокаивающе приятнее этих жемчужных грядущих дней, да еще в деревне, когда - ни ветерка, легкий славный морозец, когда медленно падают с сучьев пушистые мягкие хлопья, и вороны изредка каркают с ближайшей березы, и березы играют в белые сережки, и охотничий дым кизяковым дымом, и пахнет еще конским навозом... ... Возле школы я встретился с елочкой. В процессе расставания елочка похорошела и стала совсем как взрослая дама. Расспросив друг друга о студенческой жизни, мы спустились с холма к озеру. Рахиль я узнал издалека по ее каракулевой шапочке. Рахиль ехала с неизвестным мне реалистом. Елька сказала: реалист - сверстник моти, брата рахили. Звать его гриша. В воронеже от прикладной гимназии девочки сходят с ума... Шагов через двадцать отката я поклонился рахили. Она ответила легким наклоном, мельком взглянула на нас с елькой. Я подождал, не задержится ли она; в то же время она не задержалась. Я тут же зашипел. Не хочет, не надо ... Гриша и в самом деле стала мне не пара: стройная, со смуглым и нежным лицом и соединяющимися с ним бархатными, большими глазами. Темные волосы правильными локонами лежали на открытом и чистом лбу, выбивавшемся через фуражку с короткими полями. Мой соперник был легок и проворен, но на коньках - я это сразу отметил - он, видимо, держался не очень хорошо. Я быстро взглянул на других конькобежцев. Это были: телеграфист дружкин, три сестры балыклеевы, два купеческих недоросля, незнакомая мне девушка, очень курносая, и еще пара-тройка пар. Я подогнал элочке коньки. У нее были очень маленькие ножки, и я любовался ими. Не раз мимо нас пробегала рахиль, но я делал вид, что занят катанием и не замечаю ее. Мне было чем похвастаться: я тщательно наточил свои новые американские коньки наждачной бумагой. Лед был блестящим, твердым и гладким. Ну, бурса, ну, кутейник, покажи свое искусство! Рахиль предпочитает гришу! Сейчас увидят, что абонент стоит на коньках... ...Замечательное это дело - коньки! Стоит их надеть, стоит сделать несколько шагов, как природная неуклюжесть, косолапость, сутулость и многие другие недостатки бурсы полностью исчезают. Тело становится гибким, подвижным. Ноги с удовольствием режут сверкающий лед, а бег стоит замедлить, чтобы из-под ног летела серебряная пыль. Где так чудесно румянятся щеки, розовеют уши, а глаза наполняются небом и губы становятся сочными? Только на катке. Где так громко смеются, так весело говорят, так радостно восклицают, где так полно, так свободно дышит грудь, поет кровь и в каком месте, наконец, так желанен покой? Только на катке. И есть еще бесконечное множество счастливых, прекрасных вещей, которые хранит каток. Можно только пожалеть людей, которые не надели коньки. Этих людей жалко. Я сделал несколько кругов с елью. Надо быть осторожным и хитрым. Сразу себя не проявишь. Елочка неустойчиво стояла на коньках, мне приходилось корректировать ее движения. Мы катались за рахилью и гришей, я специально старался не встречаться с ней дальше, пусть рахиль не думает, что я ищу ее расположения. Она больше ценит гришу. Это ее дело. Честно говоря, очень хотелось подбежать к рахили. Я чувствовал: если ты не получишь ее сейчас, то время полностью уйдет. Но я к ней не подошел. Елка присела отдохнуть. Пора выделяться. Я выпустил несколько кругов, задом наперед: фигура обычная и славы конькобежцам не приносит, но я был на деревенском катке, где конькобежцы были хуже меня. На каток пришли мои братья, володя и коля. Они одобрили мое катание прямыми замечаниями. Елька тоже благосклонно наблюдала за мной. Сестры балыклеевы тоже заметили меня больше, чем новенькие. Одна из них, правда, оступилась. Я не постеснялся галантно подлететь к ней лично, увеличить и стряхнуть с нее снег. Все шло прекрасно... После первой фигуры я показал гигантские шаги. Одной ногой я сделал большой и ровный круг, другой ногой сделал значительно более просторный и еще более ровный круг и расположился так, чтобы чертить лед во всех направлениях. Делая вид, будто я вовсе не слежу за рахилью и гришей, однако, не выпуская их из виду, я катался теперь то впереди них, то от них интересно, но с тем расчетом, что они волей-неволей должны были меня видеть. Можно признать, гигантскими шагами я совершенствовал привычные для меня действия и превзошел самого себя... Я подошел к ельке; елька сказал: Ты неплохо катаешься... Я пренебрежительно пожал плечами: подумаешь! Мимо пробегали рахиль и гриша. Они слышали замечание елочки. Рахиль взглянул на меня, отвернулся и тоже что-то негромко сказал грише. Она была очень хороша с чуть наклоненной набок головой, с распущенными косами и милым детским ртом. Отсюда в "бананах" строчка: - "и все-таки в каком ты месте, снега ушедших веков?". - Рахиль предпочитает сотрудничать с гришей. Хорошо. Если говорить откровенно: это неправильно, и даже хуже всего, даже очень плохо. Но что поделаешь... Можно только одно: показать еще несколько фигур. Гигантские шаги можно делать и в обратную сторону. Выходит совсем неплохо. Телеграфист дружкин сел на скамейку и следит за мной. Когда фигурист садится отдохнуть и внимательно наблюдает за другим фигуристом, это значит, что он признал себя побежденным... Рахиль и гриша тоже поспешили к скамейке. Вот чего я хотел. Победа! Я почти один. Только в нижнем углу - сын дьякона и его друг из ремесленного училища. Не думает ли рахиль, что я выдохся, что мне больше нечего показать? Правда, знаменитую восьмерку я еще не выучил, но опытные конькобежцы знают, подготовить на льду "пистолет" тоже кое-как да можно. Со всего разбега надо присесть на правую ногу, вытянуть левую ногу и обе руки и так прокатиться шагов сорок-пятьдесят. Не очень-то легко удержаться с одним коньком в таком положении равновесия. Готовясь к "пистолету", я украдкой поглядывал на рахиль. Рахиль слушала то, что говорил ей гриша, и, видимо, не обращала на меня внимания. Я рассеянно, а понять можно как угодно, свободно и безукоризненно делал приседания. Чистая работа! Одна рахиль не восхищалась моим "пистолетом". Эти девушки - непомерные лгуньи и отщепенки. У них ужасный характер. Все с ужимками, с вихляниями... Как бы то ни было, но я не примитивно волочу ноги, точно добрый ее гришенька, а я настоящий фигурант, и мне не стыдно показать себя даже еще и на муниципальном катке. Равнодушно и снисходительно в течение нескольких минут я подходил к ельке. Согревая пальцы дыханием, елочка сказала: - Ты должен научить меня лучше кататься на коньках. Рахиль сидел с гришей на другом конце скамейки. Я громко ответил елочке: готов прийти в любой день, будем кататься вместе. Думает ли елочка о том, что завтра будет на катке? Она думает о том, чтобы быть на катке. Превосходно. Завтра встретимся. Рашель встала: натягивая перчатки, она четко спросила: - Чьи это галоши? Смотри, какие смешные галоши! Ха! Ха! Ха! Она указала грише на мои кожаные глубокие галоши. Галоши мирно стояли в стороне, возле скамейки, и решительно не касались ни одного человека. Они были сделаны неуклюже, с тупыми и красными носками, задранными кверху. Галоши не отличались элегантностью. Об этом не могло быть и речи. Темными впадинами тускло смотрелись они, неподвижные, жалкие, сморщенные. Это были самые обыкновенные, казенные бурсацкие галоши, вот и все. Девица елька оглянулась на галоши и улыбнулась. Девицы балыклеевы, три сестры, три базарные купеческие грации, оглянулись на галоши и тоже улыбнулись, и тут же телеграфист дружкин, обвешанный барышнями с необыкновенно красноватыми и пухлыми щеками, тоже оглянулся, улыбнулся и задрал нос. Гриша с притворным удивлением покачал головой на замечание рахиля, расправил плечи. В азиатских галошах можно купаться в большом разнообразии. Рахиль рассмеялся бездушным смехом. Она издевалась надо мной. Я же не виноват, что казна выдала глубокие галоши, которые так шуршали по дорогам, что их обладатель невольно думал - да, и галоши, черт бы их побрал! Я не был виноват в своих галошах. А рейчел смеялась надо мной. Это отвратительно! Смеяться над тем, что я, бедный человек, получаю из казны неуклюжие аксессуары! Да еще перечисленные после нашего "общего дела"! Зачем я так старательно тренировался на бурсаке, столько раз падал, имел столько синяков, потертостей? Для чего я отравил себя мечтами о рождественских каникулах? ...Мне было стыдно. Я горел изнурительным огнем стыда, обиды, мести. Беда была еще и в том, что я не отличался находчивостью. Да, я часто терялся, когда приходилось иметь дело с моделями. Приходилось сразу отвечать перед рахилью и гришей, а я все молчал, болезненно нахмурив брови. Наконец, укрывшись, несмотря на мороз, пот, задыхаясь, я пробормотал: - Некоторые считают, что мыльные оперы остроумны... Эти галоши подготовлены для их остроумия. Ответ получился дерьмовым. Я понял, что. - Некоторые люди переживают... - Далеко не хорошо. Ну, и про галоши тоже пошловато. Новый позор... Рахиль презрительно скривила губы. Гриша прищурил глаза. Ах! Невозможно выразить, как ненавистны мне показались его длинные черные ресницы! Я забыл даже пригласить елочку и ошарашенно сбежал со скамейки, расстегнул пальто, размотал башлык на шее и повернулся резать коньки без передышки, не жалея ни ног, ни сердца, ни легких. Хорошо! То есть совсем не хорошо, а даже до последней меры плохо!... Я не заметил, что за сегодняшний день на деревьях, на озере застыла белая прохладная песня, наша родная, пушистая, пахнущая почему-то арбузом, - так я был рассеян... Местами лед был темный, почти черный. В этих отмелях мерцали серые, плененные льдом, круги воздуха, они были похожи на глаза водяных чудовищ. Они следили за мной скользкими, холодными взглядами. Почему-то они притягивали меня к себе... Я поравнялся с рахилью и гришей, стал их догонять... "Трах!.." Я больно ударился правым коленом, грудью и лицом о лед. Лед был изборожден трещинами. В них я со всего разбега зацепил коньком. Коньки отлетели далеко в сторону. Что-то горячее охватило мой подбородок... Blood..... Я рассекла верхнюю губу. Кровь частыми черными каплями падала на лед... Я увидел над собой склоненное и испуганное лицо рахили, а рядом гришу. Ты ранен?... У тебя кровь!.. И тут знакомое "бурсацкое" чувство грубости, упрямства, черствости, брошенности, злости потрясло меня до судорог. Ясно в бреду мелькнули длинные, полупрозрачные, с паутинными прожилками, уши халдея, его мертвая спина, и я, не отнимая руки от краев губ и подбородка, кстати, как из них все это капала черная кровь, изо всех сил, задыхаясь, с отвращением не то пробормотал, не то пробормотал с отвращением: - Что тебе надо? Уйди от меня! Уйди от меня! ...Он встал, схватил лошадь, хромая пошел в угол катка, убрал снег от крови, снял с ноги вторую лошадь и, ни на кого не глядя, н
